Последний день фестиваля
В последний день фестиваля было показано две работы – спектакль «Синяя борода» протеатрального объединения «The Drystone» и перфоманс «Резюме» сообщества архитекторов «День за днем».
«Синяя борода»
Спектакль п/о «The Drystone» помечен знаком «Work-In-Progress», и участники проекта пояснили, что это фактически открытая репетиция, а премьера назначена на февраль. С пьесой немецкого драматурга Дэа Лоэр «Синяя борода. Надежда женщин» Павел Семченко работает уже второй раз: недавно по этой пьесе он ставил оперу, а позже Максим Диденко предложил сделать драматический вариант постановки. Актеры (Максим Диденко и Алиса Олейник), которые вместе с Павлом Семченко являются авторами спектакля, последние несколько лет занимались «физическим театром», выступали в пластическом театре «DEREVO», им непривычно взаимодействовать со словом, и в постановке «Синей бороды» им было интересно в качестве эксперимента соединить свои пластические возможности с текстом, с драматургией.
В спектакле рассказывается история о Генрихе Блауберге (Максим Диденко), который ищет тепла, но в результате убивает всех своих женщин. Это не женщины его вынуждают, а он сам раз за разом приходит к неизбежности этого поступка, потому что он не умеет любить или не может любить по-другому. В спектакле сохранена структура пьесы: каждая сцена, решенная в своем особом жанре, – это история про новую женщину, либо монолог слепой или героя. Алиса Олейник играет шесть женщин, меняя одежду, искажая речь и пластику для каждой героини. Также она играет и слепую – фантомную девушку, которая в финале убивает Генриха.
На обсуждении Павел Семченко отметил, что на данный момент существует вопрос в образе Алисы – играет ли она одну женщину в разном воплощении или это семь совершенно разных героинь.
Максим Диденко:
«Можно сказать, что в пьесе это задано. Герой постоянно встречает эту женщину. Она имеет разные физические тела, но одинаковую сущность».
Андрей Могучий:
«Но тогда почему женщин не сто, не двести две? Возможно, будет найден ответ на этот вопрос, если разобрать драматургию и найти три события: с этой женщины герой начал, потом дошел до пятой, а эта была в конце. И тогда будет ясно, почему эта героиня – первая, эта – вторая, эта – четвертая, и почему их шесть».
Остается неясным, где в спектакле центральный поворот и в чем перемены. И что изменится, если убрать какую-то из женщин, или добавить еще одну? Спектакль превращается в череду сцен, интересных только в визуальном плане, решенных через видео или через пластические этюды. Из-за этого возникает ощущение повествовательности, однотонности линии действия.
В процессе дискуссии возник спор о психологическом театре.
Максим Диденко:
«Я сознательно отказался от драматического театра, пять лет не имел к нему никакого отношения. Навыки, которые дает Театральная академия, – они несколько устаревшие, неприменимые для текстов такого рода. Я говорю про навыки психологического театра, когда возникает иллюстрация: я делаю это, потому что так-то».
Могучий:
«Это не иллюстрация. То, о чем ты сейчас говоришь, это, на самом деле, профанация психологической школы. И я как раз борюсь с профанацией, которая повсеместно сейчас происходит. На психологическую школу машут рукой, а на самом деле к профанации и приходят. И у вас были моменты, когда между героями происходило иллюстративное взаимодействие, а не внутреннее. Профанация заключается в том, что человек иллюстрирует состояние внутри него при помощи слов. Мы можем сесть с видео и я вам покажу, где мне так кажется, и доказать, почему это так. И видишь – это не только у меня такое ощущение. (…) Психологическая школа хороша тем, что в ней есть конкретика. Профанация в том, что делают «как бы», «вообще» – как бы любовь, как бы отношения, как бы ситуация, как бы характер. А в психологической школе персонаж каждую секунду знает про себя всё».
Максим Диденко:
«Как я могу ответить на вопросы психологической школы, если я ползу по полу и толкаю бутылку?»
Андрей Могучий:
«А о чем тогда в спектакле речь? О том, чтобы толкать бутылку? Любовь, убийство – это делает человек или бутылка? Человек? Какой человек? Человек-Максим или человек, которого ты играешь? Если ты говоришь про актера, который играет что-то абстрактное, кого-то без возраста, без физической боли, то ты все равно должен ответить на вопросы о том, что заставляет его двигаться, говорить, вопросы о том, чего ему не хватает. И если ты приходишь к тому, что это про человека, который ищет тепла и не умеет любить, про современного человека, как ты говоришь, то это и есть психологический театр. И тогда вопрос о том, есть у тебя возраст или нет – это уже вопрос жанра. (…) И начинать нужно всю работу с определения простых вещей: что болит, про что болит, через какие поступки разрешается эта боль, а дальше уже возникают вопросы формы выражения».
Так как изначально говорилось о том, что это еще не готовый спектакль, то понятны возникающие вопросы. Работа еще идет, постоянно вносятся изменения, и, возможно, в феврале мы увидим совершенно другой результат, где будет найдено решение всех проблем, обозначенных в дискуссии.
«Резюме»
Перфоманс сообщества архитекторов заключался в организованном коллективном действии. Он проходил в пустом складском помещении с высоким потолком и квадратными колоннами, на полу скотчем был обрисован квадрат, разбитый на аккуратные пронумерованные ячейки, их около трехсот – это места для стульев. Все зрители принимали участие, у каждого был свой стул и инструкция, где объяснялся порядок ячеек, на которые нужно было переходить по сигналу. Действие проходило под биты барабанщика. Представление состояло из пролога и семи сцен. После того, как люди рассаживались по указанным местам, Дмитрий Гольденберг читал для всех короткий текст. Возникало коллективное действие, где участники иллюстрировали слова чтеца: «(…) Сцена вторая. Родился. Закладывается возможность личного пути к счастью. Сцена третья. Школа. Учителя преследуют личные цели. Ученики учатся быть послушными. (…) Сцена пятая. Работа. Все преследуют личные цели. (…) Нет счастья». В финале все сели лицом к барабанщику, и Дмитрий прочитал слова о том, что как в работе так в искусстве «художники преследуют личные цели. Искусство создается в обществе лжи, недоверия, равнодушия и возможности хорошо заработать. Это искусство имитации счастья». Единственный выход – это создание общности, «основанной на доверии, на коллективной, осознанной работе, на идеях». В финале Дмитрий задал вопросы, которые, по замыслу организаторов, должны были спровоцировать дискуссию:
«Зачем заниматься искусством в обществе, которого нет?
Кому нужно будет это искусство?
Зачем вы участвовали в этом фестивале?
Что вы ожидали от него?
Оправдались ли ваши надежды?
Что вы будете делать теперь?»
Важно то, что обсуждение этого перфоманса было заложено в идее самого перфоманса. Коллективное структурированное действие должно было перейти во вторую часть, где участники могут обсудить то, как найти выход из того ощущения ненужности и никчемности, которое возникает в современном обществе. Стулья пришлось переставить в круг – более удобное положение для дискуссии, – но обсуждение состоялось.
Многие участники согласились с тем, что перфоманс показался слишком коротким, что осталось ощущение «ненаетости», хотя это, может, и хорошо – так тебе приходится самому заполнять незавершенный гештальт, и ты по инерции вливаешься в обсуждение проблемы и приходишь к своим мыслям и выводам по поводу возникших чувств.
То общество, которое описано в перфомансе, не нуждается в искусстве, и, по мнению многих участников лаборатории, именно такая ситуация сложилась в России. На фестивальных дискуссиях часто говорили о том, что происходит с театром в других странах, и неизбежно сравнивали зарубежный театр с русским. Так и на этом обсуждении заговорили об иностранцах. У Финляндии, например, есть «свои мозоли», на которые так смело наступает Кристиан Смедс, а в России уже наступать не на что; и тот, кто пытается устроить провокацию через искусство, похож на человека, который, валяясь в пыли развалин, кричит, что он что-то разрушает, хотя всё уже давно и так разрушено. Возможно, настало время что-то создавать, но не властью, как в пьесе «Танго» Славомира Мрожека, а искусством, и таким искусством, которое кому-то нужно. На этом фестивале Андрей Могучий собрал узкий круг тех, кому всё это действительно интересно, действительно нужно – это и есть та самая общность, о необходимости создания которой говорилось в перфомансе, и которая может делать искусство.
Название организованного архитекторами коллективного действия – «Резюме». Резюме как бумажка, на которой написано, когда ты родился и какие установки социума ты выполнил – где учился и где работал, какими стандартизированными качествами ты обладаешь и какие навыки ты продаешь. Резюме – как содержание твоей жизни, никому не нужной в этом обществе, никем не ценимой. На обсуждении кто-то сказал, что чувствовал себя «пикселом», одиночкой – и именно этого добивались организаторы перфоманса, так как именно от такой фрустрации должно прийти желание что-то менять, создавать иные условия существования. Следом срабатывает второе значение слова «резюме»: «резюме» как результат, как итог фестиваля. И здесь участие архитекторов в этой лаборатории можно считать знаковым. Закрытость системы театрального образования, отказ деятелей театра от взаимодействия с внешним миром обусловливают глубокую отсталость отечественного театра, а новые люди со своим отличающимся ракурсом восприятия могут помочь вскрыть спрятанные проблемы, найти ответы на старые вопросы, увидеть перспективы развития. И архитекторы дали свой вариант решения – создать общность. И так как фестиваль как раз и являлся опытом создания такой общности, то осталось перейти от периодичных встреч к постоянно существующей лаборатории, следуя словам Могучего: «Сейчас все настолько разогреты, что продолжать работать надо обязательно».
Наташа Боренко
Возьмите меня на работу