«То одно, то другое» или «И про это и про то»
Лев Семенович Рубинштейн — фигура для русского концептуализма знаковая. Потому как еще до появления самого термина творчество Дмитрия Пригова, Всеволода Некрасова, Льва Рубинштейна, Андрея Монастырского во многом определило развитие русского соц-арта. Впервые словосочетание «московский концептуализм» появилось в 1979 году на страницах парижского журнала «А–Я» в статье Б. Гройса, которая так и называлась: «Московский романтический концептуализм». К нам он перекочевал из западного искусствоведения. Можно привести высказывание Джозефа Кошута, одного из основоположников течения: «Основное значение концептуализма, как мне представляется, состоит в коренном переосмыслении того, каким образом функционирует произведение искусства или как функционирует сама культура: как может меняться смысл, даже если материал не меняется.» (Кошут Д. История Для / Флэш Арт. 1989. #1. С. 76).
Переосмысление, конечно же, происходило на уровне языка и осознание того факта, что «истин много», а количество вариантов прочтения близко к математическому множеству, соответственно невозможно, да и не нужно приводить стихи к некоему общему знаменателю, ощутимому результату. Проще говоря, читая текст мы видим бесконечность вариантов, выраженную в привычной игре автора с кодами советской (лучше сказать — канонизированной) культуры.
Языковая игра выразилась в форме карточек — «коробочек» и «ящичков» Льва Рубинштейна — «поля борьбы слов и смыслов». В свое время филолог Максим Шапир предложил рассматривать «карточную систему» как новую, авторскую систему русского стихосложения. С этим можно не соглашаться, однако того, что Рубинштейн будто бы невзначай изменил наше представление о границах и самой природе поэзии, никто уже не оспорит. Как и тот факт, что карточка практически стала самостоятельной единицей художественной речи. В своих «ящичках-картотеках», автор как бы случайно задает последовательность картонных страниц, совмещая обрывки речи, подписи, расхожие фразеологизмы и т.д. Одна из картотек называется «Меланхолический альбом», другая — «Лестница существ», третья — «Время идет» и т.д.
Но поводом к разговору на «ТПАМ» стали вовсе не замечательные стихи, а контекст и «поле смыслов» — «поле битвы» сегодняшнего дня.
Когда начинается искусство
Не позорьтесь, на надо портить себе некролог
Текст Льва Рубинштейна
Нет-нет, я не про «с кем вы, мастера культуры». И не про «партийность-народность-идейность». И не про «по какую сторону баррикад». Еще чего не хватало. Да и нет, по правде сказать, на сегодняшний день никаких баррикад. Разве что виртуальные. Как и нет тех, с «кем» могли бы вступать в счастливое сладострастное слияние-поглощение упомянутые мастера.
Я о другом. Я о личном выборе. Тем более что слово «выбор», именно так, в единственном числе, становится тем более значительным, чем все в большей и большей степени выхолащиваются остатки смысла из того же слова, но во множественном числе. «Выборы» не решают ничего. Их просто нет. Есть только выбор. Выбор, требующий не просто ответственности, но еще и поведенческого вкуса, чувства стиля.
Когда Андрей Синявский произнес свою знаменитую формулу о своих «чисто стилистических» расхождениях с советской властью, это высказывание показалось тогда многим чересчур эстетским, чрезмерно снобским, демонстративно легкомысленным, едва ли не эпатажным. Я не исключаю, что некоторый эпатаж с его стороны имел место. Впрочем, мотивации художественного жеста или высказывания очень часто оказываются несоизмеримыми с исторической судьбой самого высказывания.
Эта формула удивительным образом не устарела — лишь с каждой новой эпохой меняются точки ее приложения. Вроде бы и никакой советской власти давно уж нет, а «стилистические расхождения» все больше углубляются, становятся все более очевидными, чтобы не сказать роковыми.
Дело не только в том, что нынешняя политическая и общественная жизнь отличается какими-то невообразимыми и трудно описываемыми бездарностью и безвкусием, запредельными даже на фоне той самой советской власти, при которой стилистические дырки заштопывались идеологически выдержанными плакатами и портретами «членов».
Когда-то считалось и считается, увы, до сих пор, что искусство занимается, так сказать, красотой. Что его задача, условно говоря, радовать глаз и ласкать слух. Но эстетическое и этическое прописаны не по разным адресам. Они, если угодно, не легитимны друг без друга. Именно потому мы испокон веков пользуемся словесной формулой «некрасивый поступок».
Когда из общественного обихода исчезают такие базовые категории, как достоинство, совесть, сострадание, да просто честность, то тут кончаются почва и судьба, а начинается как раз оно самое, искусство.
Искусство иногда сознательно, а чаще бессознательно берет на себя функции тех органов общественного организма, которые отказываются работать. Художник ощущает свою ответственность чаще всего интуитивно. Это вопрос не личной отваги, а интуиции, личного темперамента и, извините за пафос, профессионального долга. Он, художник, ничего особенного не делает, он просто заполняет содержанием пустующие сосуды.
Потому-то мне сегодня так интересны и кажутся необычайно важными радикальные уличные формы и жанры современного искусства. Оно, это искусство, занято не только тем, от чего устало отвернулось общество. Оно настойчиво и не всегда деликатно ставит перед обществом большие зеркала, от которых не всегда удается отвернуться. Обществу это, как правило, не очень нравится, что и понятно. И поэтому такое искусство не может не третироваться как хулиганское и антиобщественное. Но искусство, извините, по-другому не может. И не должно. Иначе оно перестанет быть искусством, а станет в лучшем случае дизайном, который как раз по части радования глаза и ласкания слуха.
По тем же причинам мне хорошо понятно, почему в последнее время многие художники, литераторы, артисты, музыканты, ранее ничуть не замеченные в повышенной общественной активности, стали вдруг эту активность проявлять и совершать отчетливые социально значимые жесты.
Мне понятно, отчего это вдруг вполне успешный и прославленный архитектор инициирует протест против массового зачисления своего профессионального союза в какие-то неприличные «фронты». Мне понятно, почему академический музыкант, дирижер и кабинетный философ публично заявляет о своей общественной позиции, в результате чего лишается дирижерского пульта. И мне хорошо понятно, почему камерный композитор, которому бы только для звуков жизни не щадить, приходит по 31-ым числам на Триумфальную площадь, после чего на несколько часов становится опять же камерным композитором, но уже при несколько ином значении слова «камерный». И мне очень понятно, когда крошечный экспериментальный театр ставит спектакль по материалам дела Магнитского.
Прошу все же понять меня правильно. Я никого никому не ставлю в пример и никого ни к чему не призываю. Степень социальной активности или пассивности артиста (и не только артиста) зависит лишь от его личного темперамента и, повторяю, личного выбора. Я всего лишь говорю, что очень хорошо понимаю мотивы тех, кто в наши дни ощущает властную необходимость социально значимого протестного жеста.
Но я, признаться, плохо понимаю мотивы любимого кинорежиссера, выступающего на митинге в поддержку Валентины Матвиенко. Нет, ничуть не осуждаю: он как был для меня великим артистом, так и остается. А именно — не понимаю. Впрочем, всего умом не понять.
Гражданин-конформист — это неприятно, но это понятно. Нонконформизм всегда в меньшинстве. Художник-конформист — это, в общем-то, катастрофа. Прежде всего, для самого художника.
Да, мы все либо преодолеваем множество искушений, либо им поддаемся. Чаще всего и то, и другое.
Бывает искушение славой или бесславием. Слава, конечно, вещь для художника немаловажная, что и говорить. Но всегда остается вопрос, какова эта слава.
Бывает искушение деньгами. Да кто же что-нибудь имеет против денег-то! Но всегда надо помнить о том, что за деньги, конечно, можно купить свободу. Но за деньги же ее можно и продать. И это, увы, происходит, по крайней мере в наших широтах, куда чаще.
Есть искушение страхом. Страхом репрессий, изгнания, нищеты. Да, это серьезная вещь. Героев, сознательно готовых к тюрьме и суме, мало, их единицы. Но бывают случаи, когда брезгливость, презрение, эстетическая непереносимость того, чем ты окружен, оказываются сильнее страха. И ощущение внутренней правоты сильнее страха. И ощущение верности выбранного тобою пути сильнее страха. Да много есть того, что сильнее страха и всех прочих искушений.
Теперь тоже есть страх. Нет, уже не тот. Другой. Страх того, что государство что-нибудь не профинансирует. Что кто-то не даст денег на какой-нибудь фестиваль. Что тебя не позовут на прием в Кремль. Что тебе не дадут «народного артиста». Да много есть всяких коварных опасностей, подстерегающих на каждом шагу тонкого и нервного служителя муз.
Всем, кто еще не совсем подавлен этими кромешными ужасами, хочется все же сказать: «Жизнь коротка, друзья. Потерпите немножко. Не позорьтесь, не надо портить себе некролог. Подвигов от вас никто не требует. Но выбор всегда есть».
Текст опубликован на «Грани.ру» http://grani.ru/Culture/essay/rubinstein/m.191289.html
Мария Сизова