Как инсценировать Кафку
Заключительный день фестиваля — показ работ — убедил, что пути романа неисповедимы, а варианты прочтения «Процесса» могут сильно розниться. Доказательством этих слов служит история произведения, позволяющая режиссерам достаточно вольно обращаться не только с текстом, но и композицией. Ведь хорошо известно, что разрозненные главы, даже не пронумерованные автором и хранящиеся в отдельных конвертах, были склеены в единое целое после смерти писателя. Тем спокойнее чувствовал себя режиссеры, купируя и адаптируя текст. Тем интереснее было наблюдать за процессом конструирования новой реальности.
Итак, процесс «Процесса» 2011.
Действие начинается с включения зрителя в «клетчатое» пространство. Нет смысла описывать его в деталях, поскольку в предыдущих репортажах об этом достаточно много говорилось. Отмечу только те изменения, которые произошли с комнатой за несколько дней. Во-первых, на стенах появились буквы-указатели, кроме того заваленные катушками и пленками «темные углы» очистились, и на их месте возникло новое игровое пространство.
Первые минуты процесса. Мы заходим в зал, рассаживаемся на раскладных стульях, разглядываем странные инструкции с порядковыми номерами. Как и планировалось, организаторы объясняют устройство площадки, просят держаться своих мест, что в переводе на язык процесса означает «перемещаться по клеточкам, не теряя собственного стула».
Следствие начинается. Максим Фомин — Йозеф К — вступает в абсурдный диалог с голосом правосудия, раздающимся откуда-то сверху, с балкона. Евгений Сиротин из последних сил, ни то крича, ни то приказывая, объясняет нам и Йозефу устройство этого «пиздатого мира», наполненного детьми, животными, кошечками, собачками, соответственно, «пиздатыми» и лишенными каких бы то ни было недостатков, и от того, ставящих под еще большее сомнение, существование совершенно не пиздатого героя. Проблема задана. Йозеф, вернее — Йозефы (Максим Фомин, Илья Варнавский, Алексей Митин, Андрей Черпин) начинают долгий и кропотливый путь к ее разрешению. Для этого они встречаются с соседями, родственниками, любовницами, случайными коммерсантами и неслучайными адвокатами, семенят по клеточкам и прячутся в темноте. Словом, совершают весь тот набор переходов из сна в реальность и из реальности в сон, который был не чужд и самому автору. Для этого режиссеры делят текст на восемь полновесных отрывков, следующих один за другим, иногда идущих в параллель. В них Йозефы наделены исключительными качествами и психо-физическими характеристиками. Так, упомянутый выше Йозеф Максима Фомина — спокойный наблюдатель, не побоюсь этого слова — зритель, попавший в процесс как кур во щи. Кажется, во время перестановки стульев он случайно усаживается напротив нас вместе с другими актерами показа, тоже как будто бы случайно задержавшимися на своих местах. И только в конце отрывка, когда зритель принимает заданные правила, сживается с мыслью, что перед ним сидит самый что ни на есть Йозеф К., происходит разительная перемена. На вопрос прокурора отвечает четыре исполнителя — «замаскированные Йозефы», притаившиеся в зале. И этот странный переход, с одной стороны, меняет вектор происходящего, уточняя, что мы смотрим не единый спектакль, а показ разрозненных отрывков. С другой, добавляет дополнительный смысловой ряд, говорит, что Йозеф не просто среди нас, а является неотъемлемой частью каждого из нас.
Связность и зарифмованность показа усиливается целым рядом сквозных персонажей, кочующих из истории в историю. Бегающий по клеточкам Филипп, он же отец и дядя Йозефа, маленькая девочка Таня, задействованная в сцене с художником и включенная в отрывок «Ареста», да и сама композиция, начинающаяся со сцены суда, ею же и заканчивающаяся.
Не буду вдаваться в детали и излишние подробности «Процесса», поскольку сам показ можно посмотреть в видеоблоге фестиваля. Обращусь сразу к кругу тех проблемам, которые возникали у режиссеров и актеров на пути к Кафке.
Главную из них очень четко и доходчиво сформулировал на обсуждении Андрей Могучий — взаимодействие с пространством. Цифровой мир героя, заданный художниками, реализовывался лишь в некоторых отрывках — «кусочке Леры Сурковой» «Дядя. Лени» (сам режиссер не смог продолжить репетиции и оставил начатую работу артистам, которые уверенно справились с задачей) и отрывке Юрия Муравицкого «Коммерсант Блок». В остальных работах «клетка» служила еле заметным фоном к общему мизансценическому построению и использовалась формально для перемещения зрителей по залу.
Кроме того, неожиданное деление сцены на сектора в «Разговоре с Фрау Грубах» и «Художнике» с параллельным существованием актеров в разных частях комнаты, вызвало много вопросов. С одной стороны, шумовая завеса, возникшая в отрывке Кристины Квитко и Андрея Черпина (показы шли параллельно в разных частях комнаты) создавала необходимый эффект многоквартирного дома, где каждый друг друга знает и готов разболтать тайну в самый неподходящий момент. С другой, не приспособленные к шуму и гаму актеры теряли внимание и направляли энергию не на создание атмосферы внутри своей работы, а на преодоление «вселенского хаоса», что в принципе, то же могло замечательно сработать на общий смысл, но, увы, не получилось.
И из этого острого противоречия с пространством плавно вытекла еще одна проблема — отношения «актер-роль». Проще говоря, чем меньше я знаю своего персонажа, чем более расплывчато формулирую его задачу, тем больше теряю по ходу действия необходимую интонацию, ноту, «резонанс». Причин тому множество, начиная с банального волнения, заканчивая изменением внешних обстоятельств: шумом, падением, непредугаданной реакцией зрителя. А для того, чтобы этого не произошло, чтобы актер не сбился с нужной клетки или верной ноты, кому как больше нравится, требовалось только одно — спросить: «Кто ты?» Способ вопрошания при этом был очень разный. От психотерапевтического тренинга и игрового погружения в себя, например отрывок Саши Юшкова, до исповедального монолога Йозефа (Юрий Ершов) в работе Анны Еремеевой тоже не так далеко ушедшего от психологии. Поскольку именно в нем, как нигде отчетливее прослеживалась нездоровая, шизофреническая сущность героя с раздвоением личности, перепадами настроения, резкой сменой точек зрения. Самым оголенным приемом вопрошания стал «Арест», где человек, еще не Йозеф К, но уже не Илья Варнавский вступал в диалог со зрителями, отвечая на провокационные вопросы зала.
— Вы любите женщин?
— Кто вы такой?
— Вы прокурист?
— Почему у вас такие короткие штаны?
и т.д.
В целом, вопросов после процесса было примерно столько же, сколько ответов. Но ветвистая дорога, выбранная каждым из участников индивидуально, совершенно точно привела их к определенному смыслу, к некоторому пониманию своего «Процесса» и своего Кафки.
Ведь: «Если бы ты пошёл по ровной дороге, шёл по доброй воле и всё же отступал назад, тогда бы дело было пропащее; но поскольку ты взбираешься по отвесному склону, такому отвесному, что снизу ты сам кажешься повисшим на нем, то шаги вспять могут быть вызваны только особенностями почвы, и отчаиваться тебе не следует.» (Франц Кафка)
Мария Сизова
