Интервью взяла Елизавета Снаговская
Елизавета Снаговская поговорила с самым опытным и взрослым режиссером нашей лаборатории. Юрий уже поставил 11 спектаклей и написал 6 пьес. Но дело даже не в количестве, а в способе мышления.
Ты познакомился с Могучим на лаборатории, которая проходила в рамках «Золотой маски» в апреле. То есть ты уже знаком с нашей системой координат. Она близка тебе?
Люди, которые сосредоточены на своей профессии, априори вызывают у меня уважение и желание общаться, взаимодействовать. Я учусь у таких людей, прежде всего, отношению к делу. Хотя я допускаю, что во взглядах внутри профессии мы можем диаметрально расходиться, но тем интереснее. Может быть, терминология и методы Андрея Могучего отличаются от моих каких-то представлений, но они мне интересны. А ему, возможно, интересно то, как я себе представляю театральный процесс. В этом ведь и смысл этой лаборатории — научиться чему-то друг у друга, получить опыт.
Чему можно научиться у тебя? Какие вещи для тебя основополагающие?
Ничего сверхъестественного. Для меня отправная точка — это классическая школа: действие, конфликт и так далее. Это определенная технология, которая позволяет найти решение. Вот, я могу рассказать, как это работает. Хотя я сам до конца не понимаю. Допустим, если я хочу приготовить коктейль, мне нужны определенные ингредиенты в определенных пропорциях. Разница в том, что каждый из нас хочет на выходе: гротеск или реализм, или еще что-то. И, конечно, есть разница в подходе к материалу. Кто-то считает, что главное — текст, а кто-то, что главное — действие, то есть то, что за текстом. Для меня главное — то, что за текстом. И в этом смысле мы с Андреем Могучим, насколько я понимаю, совпадаем.
Если для тебя важно действие, то и актер стоит на первом месте?
В общем, да. От актера все зависит. Поэтому главное — найти общий язык. Начать доверять друг другу. По-настоящему. Я очень долго старался все контролировать: от разбора до поворота головы. Я понимал, что я хочу, что мне надо, и добивался, чтобы актеры максимально точно это воспроизводили. Но практика показывает, что, когда придумываешь вместе, выходит, может быть, не совсем то, что хотел, но получается интереснее. Сейчас я даже не пытаюсь нарисовать в голове идеальную картинку — представить конечный результат. Мы собираемся, я подготовлен, материал разобран, но спектакль еще не придуман до конца. Я понимаю вектор направления движения. А все остальное — попробуем поиграть в этих условиях. Ну, может быть, я какие-то пристройки предложу.
Хотя, что касается картинки, может быть из-за того, что мои родители инженеры, я очень четко представляю расположение тел и предметов в пространстве. То есть для меня случайных мизансцен быть не может. Актер может, конечно, сам прийти в нужную мизансцену, если он точно заряжен. Но важно сговориться. Потому что ты можешь все выстроить, и актер все сделает точно, но в этом не будет настоящего. А мы же за этим гоняемся. Мы все хотим, чтобы было настоящее. Здесь и сейчас. Поэтому осознанность действий ничем не заменима.
Осознанность начинается с застольного периода?
Это просто разговоры. Мы договариваемся — о чем и зачем мы это делаем. Важны мотивации.
Тебе нравится глава, которая тебе досталась?
Глава мне нравится. Но, вообще, пока больше вопросов. Это сложная вещь. И это доказывает то, что оба фильма, причем крутейших режиссеров… по-моему, не удались. Главная сложность в том, что это — субъективная реальность, проекция сознания, то есть герои, которые существуют вокруг Йозефа К., существуют по другим законам. Там нет психологических мотиваций: «я хочу этого, а другой этого не хочет». Если попытаться понять ответ на конкретный вопрос «чего хочет кто-то из героев окружающих Йозефа К.?», то сложно на него ответить однозначно, все равно будет нестыковка, и, значит, надо искать какой-то код, который раскроет эту реальность.
А чтобы декодировать сообщение Кафки, надо учитывать контекст его жизни, отношений с отцом, женщинами?
Конечно, нужен контекст. Важно когда и кто этот роман написал. Но все равно я концентрируюсь на конкретной вещи. Потому что каждым произведением человек хочет сказать что-то определенное. Каждую секунду человек уже другой.
И что же Кафка хотел сказать, создавая «Процесс»?
Не знаю. Не могу сказать, что Кафка это тот автор, с которым я сейчас резонирую на сто процентов. Но мне кажется, я что-то начал понимать про этот роман. Может быть, Кафка про это и не думал, но я перевел эту историю на свой язык. Я почувствовал его отношение к главному герою. Кайл Маклахлен [актер, исполняющий роль Йозефа К. в фильме Дэвида Хью Джонса в 1993 году — Е.С.] играл Героя, но это не то, что написал автор. По-моему, Кафка жестко, саркастично и тонко стебется над главным героем, над его больным самолюбием, раздутым эго. Ведь до всего, что с Йозефом К. происходит, он доводит себя сам. И попытка вытащить из этого социальную драму, на мой взгляд, сомнительна сама по себе.
Думаю, что часто социальная драма выдвигается на первый план, чтобы актуализировать роман, зацепить современного зрителя… А как ты выстраиваешь свои отношения со зрителем?
Интересно спровоцировать зрителя на диалог, а не просто показывать веселые картинки. Мне нравится, как в польском театре выстраиваются отношения со зрителями. Они (зрители) приходят закрытые: «Не трогайте мой богатый внутренний мир, я хочу уйти таким же, как и был». А со сцены им говорят: «Ты не отсидишься. У нас вот такая позиция, а у тебя?».
Провокация нужна, чтобы не дать зрителю ни секунды отвлечься — написать эсэмэску. Мне самому как зрителю нравится, когда я не могу просчитать, что произойдет в следующую минуту на сцене. И не надо считать зрителей глупее себя. Люди в какой-то момент начинают врубаться, хотя кто-то может уйти. Это хорошо. Значит, спектакль вызвал сильные эмоции, несогласие. Так и должно быть, главное — чтобы не было обмана, подделки, пустой претенциозности. Отвечать нужно «за базар».
Кастелуччи в «Инферно» выходит на сцену и на него спускают собак. После этого я смотрю спектакль по-другому, потому что он вышел и сказал: «Я отвечаю за этот спектакль на 100 процентов». Все по-серьезному. Вопрос, что мы хотим: успокоить зрителей? «Вы больны, но не расстраивайтесь, не думайте о болезни, давайте посмеемся и забудемся». Или же: «Давайте лечиться, пойдем к врачу». Я считаю, что надо говорить со зрителем по-взрослому, а не сюсюкать.
А по-взрослому, это как?
Это без идеализированных представлений о себе и о мире. Без всех этих «цветочно-котячных» эмоций, которые и приводят к тотальной пошлости в театре. Важно же дать возможность зрителю, и самому использовать возможность, посмотреть на себя со стороны, переосмыслить, осознать какие-то вещи. Это не возможно без определенной степени отстраненности, иронии, здорового цинизма. А у нас как-то традиционно сложилось, что театр это зона постоянной экзальтации — «ой, солнышко встало!» — и пять минут рыдать от счастья по этому поводу, или наоборот — «серьезно о серьезном», что аж скулы сводит — это, значит, у нас русский психологический театр… В общем, по взрослому — это честно — либо «верю», либо «не верю».